Вечер. Человек после работы включает стриминг. На выбор — бесконечные вариации одного и того же: выжженные ядерной войной пустоши, как в сериале *Fallout*, руины цивилизации, где выживают в бункерах под контролем ИИ, или экологический коллапс в *«Рае»* (*Paradise*), где остатки элиты прячутся от разрушенного мира. Постапокалипсис стал привычным фоном, почти уютным. Он не пугает — он нормализуется.
Именно эту тенденцию в массовой культуре отметил замначальника управления президента по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов Алексей Семёнов в статье «Архитектура будущего — конструирование смыслов». По его мнению, преобладание мрачных антиутопий стирает из общественного сознания образ позитивного завтра. Человек, как отмечает чиновник, формирует представления о будущем на основе имеющихся образов и опыта. Если вокруг только «сплошной мрак», то и созидательная энергия угасает.
Это не просто наблюдение о кино. Семёнов видит здесь более глубокую проблему — паралич воображения, который мешает обществу активно строить будущее. Инициатива о «госзаказе на светлое будущее» позиционируется как попытка вернуть способность мечтать конструктивно, опираясь на проверенные исторические подходы, а не как запрет или цензура существующих произведений.
Современная фантастика часто выбирает «лёгкий путь» антиутопии. Показать катастрофу проще, чем убедительно описать сложный, но достижимый прогресс. Зритель получает дозу адреналина, переживает за героев в мире руин, но в итоге привыкает к мысли, что иного варианта нет. Сериалы вроде “Fallout” (мир после ядерной войны) или “Рай” (экологическая катастрофа, бункер элиты и суперкомпьютер в временной петле) ярко иллюстрируют эту тенденцию.
Психологически это связано с «футурошоком» — понятием, введённым Элвином Тоффлером ещё в 1970 году. Сегодня оно усилилось: технологическая тревога (власть ИИ, потеря контроля над изменениями), экологический пессимизм и ощущение нестабильности мира создают fertile почву для мрачных нарративов. Они становятся своеобразным «наркотиком» — дают возможность безопасно пережить страх, но одновременно снижают мотивацию к реальным действиям. Мозг, привыкая к образам упадка, начинает видеть их как наиболее вероятный сценарий.
Такая культурная доминанта особенно заметна в последние годы. Глобальные вызовы — от климатических изменений до геополитической турбулентности — питают авторов, ищущих драму в крахе. Однако, как подчёркивает Семёнов, это создаёт «тотальную тревожность» и «идеальный шторм» в общественном сознании.
В советский период научная фантастика выполняла иную роль. Она не просто развлекала, а проектировала желаемое завтра как реальный ориентир. Классический пример — роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» (1957), где человечество будущего живёт в гармонии, осваивает космос и решает глобальные задачи через Великое Кольцо миров. Это была не сказка, а своеобразный чертеж общества всеобщего равенства и прогресса.
Братья Аркадий и Борис Стругацкие развили эту традицию в цикле «Мир Полудня» (XXII век). Их утопия показывала людей, похожих на лучших из современников: творческих, с юмором, сомнениями, но объединённых общим делом. Космолётчики, учёные, исследователи — они строили мир, где наука и гуманизм идут рука об руку. Эти произведения вдохновляли поколения инженеров и учёных, работавших над реальными проектами — от космической программы до научных институтов.
Аналогично в мировой практике. Золотой век американской научной фантастики (Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн) совпал с космической гонкой. Позитивные образы будущего мотивировали общество и молодежь на достижения. Сегодня Китай активно использует фантастику (например, произведения Лю Цысиня) для укрепления образа технологического лидерства и национальной идеи.
Семёнов вспоминает советский опыт именно потому, что тогда существовала системная работа по формированию позитивного образа: «вся мощь государственного аппарата работала на формирование и поддержание образа позитивного будущего». Теперь речь идёт о поиске «Большого русского образа» — привлекательной картины, которая могла бы вдохновлять внутри страны и транслироваться вовне.
Вопрос о государственном участии в культуре всегда вызывает дискуссии. Может ли «заказ» на позитив породить талантливые произведения, или это риск превратить фантастику в сухую пропаганду, подобную позднему соцреализму? История показывает оба варианта. С одной стороны, поддержка позволяет авторам сосредоточиться на сложной работе по созданию убедительных миров. С другой — настоящая литература всегда исследует конфликты, сомнения и человеческие слабости.
Международный опыт даёт примеры. В Китае фантастика помогает продвигать идею технологического суверенитета. В США Массачусетский технологический институт (MIT) использует научную фантастику для форсайта — прогнозирования и моделирования будущих сценариев. Фантасты участвуют в советах корпораций и аналитических центрах, превращая идеи в дорожные карты для экономики и технологий.
Эксперты отмечают противоречие: государство хочет «позитива», а литература по природе своей часто работает с напряжением. Решение, вероятно, в поддержке качественных проектов, где оптимизм не отменяет глубины, а становится результатом преодоления вызовов.
Сегодня фантасты всё чаще выступают не только как писатели, но и как «профессора предвидения». Метод сценарного планирования (scenario planning) помогает компаниям и государствам готовиться к разным вариантам будущего. Позитивный образ может ускорить реализацию идей: если общество представляет «доброго» ИИ или гармоничное освоение космоса, это влияет на приоритеты разработок, биоэтику и регуляции.
Госзаказ в этом контексте — инструмент не только идеологический, но и практический. Он может стимулировать создание нарративов, которые мотивируют инновации и социальную активность.
Инициатива из Администрации Президента — признание роли soft power, которая начинается с мечты. Будущее действительно не «падает с неба» — его конструируют образами, ценностями и шагами сегодня. Россия, обладающая богатой традицией научной фантастики, имеет потенциал предложить свой «Большой русский образ» — основанный на созидании, науке, культурной самобытности и гуманизме.
Это не отменяет право на сложные истории и критику. Речь о балансе: вернуть в культурное пространство картины достижимого светлого будущего, которые будут вдохновлять новые поколения на реальные дела — от технологий до социальных проектов.
Что мы увидим, закрыв глаза: привычную выжженную пустошь или новые горизонты, которые стоит строить? От коллективного воображения во многом зависит, каким будет завтра для наших детей.